Пути поэзии.
Мне позвонили из одной редакции: не могу ли я что-нибудь написать о Пушкине? Я сказал, что не могу.И действительно, еще вчера я думал, что не могу, не способен сказать о Пушкине больше ничего, кроме того, что когда-то сказал в "Увенькае".
Но вот Ниночка, как мне показалось, просто для того, чтоб найти при решении кроссворда слово, обозначающее произведение Пушкина, взяла томик Пушкина, полистала его и стала вслух читать подряд стихи:"Обвал", "Делибаш", "Монастырь на Казбеке", и еще, и еще, и, наконец, это:
Страшно и скучно,
Здесь новоселье,
Путь и ночлег.
Тесно и душно.
В диком ущелье -
Тучи да снег.
Небо чуть видно,
Как из тюрьмы.
Ветер шумит.
Солнцу обидно…И я осознал, что мне, к стыду моему, до сих пор были, попросту говоря, неизвестны эти стихи, первая строчка которых звучит как "страшно и скушно", ибо "скушно" рифмуется с "душно". И тут явственней, чем на собственных его замечательных рисунках, увидев перед собой Пушкина - Пушкина на коне, Пушкина на Кавказе, Пушкина, может быть, после встречи с людьми, везущими из Персии прах Грибоедова, а может быть, и до этой встречи, я не знаю твердо, но, уяснив себе, что стихи датированы именно 1829 годом, я понял, что Пушкин думал, и чувствовал, и выражал свои чувства порой точно так, как мы, люди второй половины двадцатого века. То есть в этих стихах я не ощутил никакой архаики, никаких старинных оборотов речи, свойственных некоторым другим, даже самым гениальным его произведениям. Наоборот, я уловил в этих стихах особенности, свойственные именно нашему времени, например, неточное, приблизительное созвучие "тюрьмы - шумит" и некоторую свойственную нашим творениям кажущуюся алогичность, как, например, вот это, будто бы противоречащее здравому смыслу ощущение: тучи да снег, следовательно - холод, а все-таки - душно!
И у меня возник целый ряд ассоциаций, как всегда бывает в тех случаях, когда воспринимаешь хорошие стихи. Прежде всего, пожалуй, обозначился курчавый, губастый, чем-то похожий на известный мальчишеский портрет Пушкина, совсем молодой еще Всеволод Иванов, в белой рубашке апаш, похожей, кстати, на байроновскую блузу, автор тогда еще единственной своей, напечатанной под псевдонимом "Тараканов", тоненькой беленькой книжки "Рогульки" и немногочисленных стихов. И на фоне этих стихов вдруг ясно обозначилось одно, подходящее к случаю:
"На улицах пыль, да ветер, да плач колокольного звона, никто почти не заметил, как пронесли икону. Две старушки, перекрестясь, оправили полушалки. Город - ламанческий князь - смотрит смущенно и жалко".
Почему именно это стихотворение, напечатанное именно вот так в строку, без указания имени автора, в тексте одного из рассказов Антона Сорокина, в книжке его "Тюун-Боот"? Потому ли, что ламанческого князя напомнил мне один из рисунков Пушкина, изображающий всадника? Или сыграл роль союз "да", соединяющий близкие к тому и другому стихотворению понятия: "тучи да снег" и "пыль да ветер"? А может быть, я уловил что-то общее в настроении? Может быть, юный, курчавый, губастый Всеволод Иванов, сочиняя свои пыльно-омские стихи в тревожное время, году в восемнадцатом, сочетал свою молодую тревогу именно с этим знакомым ему пушкинским "страшно и скучно"? И как бы сведенный этими своими рассуждениями с ермоловски - кавказских высот в декабристско-сибирскую ковыльную степь, я перенесся и с этой плоской, унылой от кровавых поветрий равнины опять-таки в совершенно иные края, представив себе пейзаж, связанный не с тысяча девятьсот восемнадцатым годом в Сибири, а с Францией эпохи франко-прусской войны: " полях уныний неверно лег и как песок мерцает иней. Как пыль металла лазурь тускла - луна блуждала и умерла. О, волк худой и ворон нищий, какая пища вас ждет зимой?" Франция-то Франция, но я уверен, что эти стихи были навеяны Полю Верлену не только суровой Действительностью, но и чтением опять-таки Пушкина, переводов Пушкина на французский язык. Да, да, я что-то у кого-то читал по этому поводу, что Верлен интересовался Пушкиным, но, конечно, может быть, я и выдумал все это, как выдумал, например, и то, что Верлен с его сократовским монголовидным или даже скифским обликом, может быть, является потомком какого-нибудь киевлянина из свиты французской королевы Анны Ярославны. И, следовательно, ощущение русскости было у него в крови, так же вроде, как у Пушкина было в его натуре ощущение далекого прапрадедовского африканского юга.
Вот несколько всяческих, может быть, и спорных, и даже несуразных мыслей возникло в моем сознании. И я задал себе такой, быть может, обличающий мое невежество в пушкиноведении вопрос: цитирует ли кто-нибудь в наше время эти стихи - "Страшно и скучно"? Кто вспоминает их? Может быть, я пропустил, но мне что-то не припоминается, чтоб кто-нибудь нынче по какому-нибудь поводу привел именно эти строки, в которых поэтическая речь Пушкина столь сближается с поэтической речью наших дней. Это, подумал я, Пушкин, уходящий в Грядущее! Конечно, он таким и был и ценил это свойство в других. Не он ли оценил и напечатал в "Современнике" шестнадцать стихотворений некоего Ф.Т., новатора, чьи стихи по своему оригинальному содержанию, а следовательно, и по форме, ибо одно вытекает из другого, предвосхищали грядущие дни жизни и поэзии! Не Пушкин ли впервой приметил этого Ф.Т., то есть Федора Тютчева, того самого Тютчева, которого только через пятнадцать лет во второй раз открыл Некрасов? Но еще яснее устремление Пушкина в будущее выразилось в отношениях с Баратынским, одним из наиболее молодых, смелых и упорных заглядывателей в Грядущее. Ведь не кто иной, как Пушкин, оценил дерзновенные и, естественно, непонятные для среднего читательского уровня, новаторские по форме и содержанию стихи Баратынского. Не Пушкин ли сказал о поэме Баратынского "Эда": "Что за прелесть эта Эда! Оригинальности рассказа наши критики не поймут". И оказался прав, ибо, как отмечает биограф Баратынского Пигарев, "официальная критика упрекала "Эду" в "ничтожестве" и "непиитичности" содержания. И я пытаюсь представить себе взаимоотношения Пушкина с Баратынским: затею Пушкина выпустить совместную с ним книжку - две поэмы: "Граф Нулин" и "Бал", под одной обложкой, - появление Пушкина с Баратынским в зале Благородного собрания - все эти внешние признаки внутренней близости, любви и понимания и, главное, предвидение Пушкиным того предстоящего расцвета устремленной в будущее поэзии Баратынского, свидетелем чего Пушкин уже не стал. Ведь после гибели Пушкина появились самые замечательные стихи Баратынского, например, "Приметы" - это, я бы сказал, футурологическое и экологическое стихотворение, вдохновенно и тревожно повествующее о соотношении человека с Природой, то есть о вопросе, ставшем столь острым именно в наши дни. "Пока человек естества не пытал горнилом, весами и мерой, но детски вещаньям природы внимал, ловил ее знаменья с верой; покуда природу любил он, она любовью ему отвечала…" Не этой ли тревогой за разлад с природой, за насилия, творимые над ней алчными пенкоснимателями, нефтеточивыми замутнителями океанов, трещоточными истребителями воробьев, всевозможными господами Небоскребовыми и Недоскребовыми охвачен, наконец, весь наш двадцатый век? Вот оно когда действительно стало "тесно и душно" и "солнцу обидно" "от тепла, застилающего небеса", и "в смущение приводит человека вал морской, и от шумных вод отходит он с тоскующей душой".
Все эти печальные обстоятельства как бы предчувствовали Пушкин Баратынским, эти интуитивно или разумно проницательные будетляне первой половины чреватого своими фабричными дымами девятнадцатого столетия.
И тут встало на место и нашло себе логическое обоснование и еще одно мое до сих пор смутное соображение. Я до сих пор как-то не совсем понимал логики Велимира Хлебникова, диалектики Хлебникова, или я не знаю, как определить это отношение, это пристрастие причисленного к футуристам, но называвшего себя просто будетлянином, Хлебникова не к чему-нибудь, а именно к любимому Пушкиным Баратынскому. Чтоб доказать это, достаточно сравнить поэмы Баратынского и Хлебникова. У Баратынского в столь ценимой Пушкиным "Эде" героиня ее:
Как небо зимнее, бледна,
В молчанье грусти безнадежной
Сидит недвижно у окна.
Сидит и бури вой мятежный
Уныло слушает она,
Мечтая: "Нет со мною друга;
Ты мне постыл, печален свет!
Конца дождусь ли я иль нет?
Когда, когда сметешь ты, вьюга,
С лица земли мой легкий след?"Но не о том ли самом толкует в поэме Хлебникова Венера шаману:
Ты веришь? Видишь? Снег и вьюга!
А я владычица царей.
Ищу покрова и досуга
Среди сибирских дикарей.Что это? Подражание? Неосознанное влияние? Подтверждение слов Мандельштама о том, что и снова бард чужую песню сложит и как свою ее произнесет"? Тут я вообще предвижу негодование критиков: одних на то, что я цитирую Мандельштама, других на то, что принижаю Хлебникова, называя его, новатора, футуриста, Будетлянина, Председателя Земного Шара, прямым продолжателем, если не просто подражателем Баратынского.
Обороняясь от всех этих нападок, я мог бы привести целый ряд примеров близкого сходства стихов Баратынского с хлебниковскими, например, похожести образов шамана из "Шамана и Венеры" и старца из "Переселения душ" Баратынского. Вот, например, начало "Шамана и Венеры":
Шамана встреча и Венеры
Была так кратка и ясна:
Она вошла во вход пещеры,
Порывом радости весна…
Ты стар и бледен, желт и смугол…Разве это не похоже на следующие строки "Переселения душ":
Царевна видит пред собой
Обитель старца…
Бредет к ней старец гробовой.
Паяс торжественный и дикий,
Белобородый, желтоликий…В поэме "Эда" о гусаре:
Но чаще, чаще он скучал
Ее любовию тоскливой
И миг разлуки призывал.В "Шамане и Венере":
Она бросается ему на шею.
Его ласкает и целует…
Монгол же морщится, тоскует.На тему стилистического сходства и сходства образов в стихах Хлебникова и Баратынского, я думаю, можно написать целый трактат, но суть не в этом, а в том, что, на мой взгляд, настроения Баратынского, а через него и настроения Хлебникова берут свое начало из настроений стихов Пушкина, подобных вот этому самому:
Здесь и новоселье,
Путь и ночлег.Ведь нельзя же не заметить у Хлебникова даже именно эту подробность: Венера является к шаману, "прося у желтого ночлега", именно ночлега, ночлега!
Вот что стало для меня совершенно ясным и понятным после того, как я прослушал эти короткие великолепные стихи Пушкина, которые прочла мне вслух жена вовсе не для решения кроссворда, но чтоб хитро привлечь мое внимание к Пушкину, так как она тайно желала, чтобы я все-таки написал о нем, и достигла своей цели: стихи очаровали меня! Удивительно, хотя, видимо, и незаконченные стихи, потому что текст не завершен точкой, и даже в этой своей незаконченности и этой своей незаконченностью устремленные вперед! И тем более убедительные потому, что, тревожные и печальные, они сорвались с уст великого оптимиста, - никто не посмеет обвинить Пушкина в сумеречности и никто не посмеет требовать от него сплошной улыбчатой ясности. Это о Баратынском можно еще писать, как пишут некоторые современные литературоведы, хотя бы тот же самый К. Пигарев, что-де "в поэзии Баратынского немало пессимизма, немало "темных" мест, которые, чтоб быть понятными, требуют перевода на язык обыкновенной прозы", и что есть-де у него такие строки, преимущественно в стихах второй половины тридцатых - начала сороковых годов: в "Недоноске" и в "Осени". Ведь угораздит же ткнуть недоуменным пером прямо в самое что ни на есть значительное, в самое лучшее! Но пусть почтенные литературоведы и занимаются этим малопочтенным занятием перевода якобы темных мест поэтических произведений на язык обыкновенной прозы, забывая, что стихи - это именно то, о чем нельзя сказать прозой. Может быть, какой-нибудь другой литературовед или критик, отчаявшийся проследить истинные пути, привалы и ночлеги поэзии, попытается предпринять академический перевод на язык прозы всей этой самой поэзии, включая и выше цитируемые стихи Александра Пушкина, которому вдруг однажды стало одновременно и страшно, и скучно, и душно. И целый симпозиум литературоведов будет все-таки даже и тогда дебатировать, страшился ли Пушкин скуки или скучал от страха. По-моему, все же вернее последнее. Ей-богу, это не требует перевода на язык обыкновенной прозы, ибо каждый неизвращенный человек понимает, что ему за скука - чего-нибудь бояться, страшиться! И понимает, что нет ничего нудней состояния страха. И не потому ли в страшные времена из-под пера вдохновенных художников, стремившихся стряхнуть с себя постыдное и нудное чувство страха, выходили самые прекрасные произведения? А что касается ощущения духоты в снегах, так я, конечно, не претендуя на доктринерское поучительство, тем не менее опубликовал недавно в малотиражном, но высокогорном таджикском журнале "Памир" стихи, в которых говорю о том, что
…можно и под южным
июльским солнцем
прозябать!
